Сказ про то, как Володий с Настасьей обжениться хотели, а толстый кот Вувусий им препятствовал

Жили да были папка-большой, мамка-маленька, дочери Манька и Наська, да Вувуська. Первые четыре – человеческой наружности, а пятый наружности кошачьей: спина широкая, хвост толстый, лапы мясистые; другие кошачьи принадлежности также наличествовали. Телом Вувуська велик, характером – пакостник, шубу носит рыжую.

Лежит Вувуська целыми неделями: то на одном боку, то на другом, то на диване, то на ковре, то на чьем-нибудь теплом организме. Разляжется, бывало, во все стороны: как хочешь, так и ходи:

- Вувуська, милый, подберись чуток, а то запинаемся, - просит мамка-маленька. А Вувуська ей и отвечает:

- Я тебе, мать, не Вувуська, а Вувусий Великий! – и еще пуще расчепыривается.

- А ну подвинься! – прикрикнет папка-большой. А Вувуське не страшно, он и папке дерзит:

- Я тута первым лег, а у тебя вон еще, гляди, уголок свободный имеется, в ём и валяйся.

Батю-то еще боится сколько-то, а баб вовсе не уважает: и мамку-маленьку, и Маньку, и Наську за ноги хватает, за косы дергает, платья рвет. Те визжат, а все равно любят котейку бесстыжего. До того иной раз гладят, чешут да мнут, что тошно станет животному:

- Ой, отвяньте от меня - брыкается Вувуська, - У меня уж скоро подшерсток весь вылезет, а вы все мне пузо чешете и чешете. Подите лучше щей сварите, иначе пожалуюсь во всемирную лигу защиты прав зверей. У них сейчас с этим строго. 

Или вышагивает Вувуська этаким барчуком по горнице, поминутно в холодильник заглядывает – дозор устраивает, а пузо у него то на одну, то на другую сторону свешивается.

- Гляньте-ка! – кричит Манька хохоча, - Вувусь-то наш пузом уже пыль на полу подтирает. А важности в нем!..

Обидится котей, усы свесит, голову понурит, ворчит-мурчит, а потом в отместку со стола полпирога утащит:

- Сроду от вас слова доброго не дождешься, - любит пыхтеть Вувусь себе под нос. – Живешь, живешь – всё зазря. Ни пряника, ни мясца.

- Еще чего не хватало! – говорит строго папка-большой. – Итак толст до неприличия.

- Вувусенька, – просит мамка-маленька, - Может, в огороде мне поможешь, землю порыхлишь. Лапки-то у тебя когтистые.

- Ага! Побежал прям! Буду я свои лапоточки мягонькие о черну землю марать.

Так ответит Вувуська, пыхтя на другой бок обернется и языком по шерстке елозит.

И вот пришла пора старшей Наське жениха в дом привести. Стеснительно, а надо. Привела она добра молодца, статного да румяного, Володием звать. Этот Володий Вувуське сразу не понравился. В первый же вечер, как у них в дому обедал, заявляет вдруг, обращаясь к папке-большому:

- Позвольте вам заметить, любезный хозяин, котофей у вас уж больно мордастый. На ём бы землю пахать, яко на жеребце, а он у вас только жилплощадь занимает. Извините, конечно, за дерзость суждения.

- А жених-то прав! – отвечает папка-большой. – Давненько я к его мордастости с подозрением отношусь.

Вувуська сразу уши-то и прижал. Понял: стращать будут.

- Что предложишь, молодец? – спрашивает хозяин.

- А пусть он у вас, батюшка, в услужении будет: цветочки поливает, огород роет, стряпает.

Вувуська глаза вытаращил.

- Верно говоришь, парень! – воскликнул папка-большой и вдарил кулаком по столу. – Пол-избы занимат, а навару с него никакого.

- Ага! Был бы он хоть поросем, тогда еще ничего. Я вот поросей шибко уважаю, - рассуждал Володий. В общем, серьезный парень оказался, хозяйственный.

А бабы, известно, тотчас заохали: «Ох, Вувусенька наш, Вувусенька! Лапки беленьки, носик розовый…». А жених доволен: и кота наглого прищучил, и отцовское уважение заслужил. Подмигнул Наське на радостях и щипанул ее за бок втихаря.

Вувуська, как такой разговор услышал, сразу лапки к мамке-маленькой потянул:

- Маменька моя родимая, за что ж меня так?

Мама плачет, дочки плачут, однако презрели мужчины бабьи слезы.

- Чего воете, дуры?!

- Любим мы его окояннова-а-а-а-а!..

С такого сантименту Вувуська сам слёз напущал с полведра:

- Мамка! Пошто нас тятька обижает? – запричитал хитрый котей, а потом еще и ляпнул сгоряча:

- Нас-то ругает, а сам зарплату не в целости домой несет, и заначка у него имеется в третьем томе Некрасова.

Папка-большой вконец обозлился и прогнал кота взашей. «Ничего, - думает Вувуська коварные мысли, - поглядим еще, кто кого. Устрою я твоим тапкам большое огорчение».

Володий пообещал обеими руками за кота взяться: сказал, что будет Вувуську дрессировать, позорный голубой бант ему на шею повязал и еще поводком пригрозил. Начал Володий с утра до ночи учить Вувуську: команды ему всякие дает, на задних лапах ходить заставляет и лопату в когтях держать. Вувусь же тупо глядит на своего мучителя, а сам только о колбасе и думает.

Соседские кошки дразнятся:

- Ой, бедный наш красавец! Вы только поглядите, девочки: толстомясого работать заставили.

- Не заставили, - грозно отвечает им Вувуська, - Я сам взялся. Не с вами же дни напролет языками чесать да маникюры делать. Я мужчина, а мужчина трудиться должен.

Скажет, а в душе вздыхает: маникюров хочет.

А Володий-то скоро не рад стал, что с котом этим связался. Вувуська лапой раз махнет, а потом два часа лапу моет и лясы точит:

- Слышь, троглодит, душа твоя окаянная, - обращается котей к Володию, - поди сюда, что ли. Разговор будем разговаривать. Ну, чего ты меня воспитываешь? Жили не тужили.

- А того! – отвечает Володий, - Что кот должен манерами владеть, а не мордоворотом в пол-избы!

- Да ты, может, на нашу жилплощадь претензию имеешь? Вам с Наськой избу уже новую строят. Повенчаетесь – переедете, заведите себе хоть кого: хошь кота, хошь крокодила, и воспитывайте их с утра до ночи, если заняться больше нечем. Своим котом распоряжайся вволю! Хошь картуз на него нацепи да шорты с подтяжками, да отдай его в колледж культуры, а меня оставь, Христа ради.

А как только Наська с Манькой в окно выглянут, Вувуська тотчас нарочно громко причитать начинает:

- Эх! Пошто жизнь пошла такая – жестокая да неправедная! Сестренки родненькие! А помните, как мы с вами на лавке любили сидеть, ножками болтать? Вы грызли петушков сахарных, а я рыбку на палочке жевал.

- Помним, Вувусенька, помним!

- А теперь-то вон оно как! Как жизнь обернулась. Гляньте, лапы мои черны.

- Ох, черны! И сам ты чумазый, как чертенок, - сочувствовали девчонки.

- Теперь уж вовек не отмоюсь.

В общем, страдал Вувуська, как Воскар Вайльд. А еще привирал для острастки:

- Володий мне проходу не дает! Говорит: хвост тебе подожгу и усы подпалю.

- Ах! – вскрикивала Наська и крепко прижимала к себе котофея.

А Вувуська, как прижмется к ней, так в ухо соблазнительные шепоты шепчет: мол, жених твой – тот еще парубок, ни одного сарафана не пропускает, склонности к насилию имеет, сам работать ленится – других заставляет жестокими способами. И стала Наська с подозрением щуриться на жениха. От того взгляда Володий бледнел, потом покрывался и глазами бегал:

- Ты чего это щуришься, душа моя?

- А работать ты, Володий, любишь? Труд, тело и дух облагораживающий, уважаешь?  

- А то. Тружусь исправно. И доказательство тому есть: зарплата два раза в месяц на карточку падает.

- Животных, поди, в детстве терзал?

- Что ты, дура! Любил всегда. Не баловал, но уважал. Поросей вот завести хочу, сама знаешь.

- А может тебе одной-то жены мало? Ты вон какой видный. Тебе, поди, несколько штук надо на европейский манер?

- Да мне одну бы вытерпеть, куды там несколько. Ты бы не щурилась так, а то у меня аж сердце заходится от страху.

- Ага! Трусишь, значит? А как защищать меня придется от недругов – испужаешься и дашь деру?

- Не боюсь я недругов, я тебя боюсь.   

Вот такая пошла канитель, и все из-за Вувусия. Кот шепчет – Наська-дура слушает, на ус мотает, а Володию от того – муки душевные. 

Скоро мамка-маленька не выдержала и голос подала. Пришла как-то к папке-большому, руки на груди сложила и произнесла трагически:

- Пущай кота ко мне на прокорм да на прочес! Шерсть на нем уже скаталась, пузо ввалилось, перед людьми совестно.

Папка-большой к тому времени уж поостыл, а Володий – тот и вовсе пожалел сто раз, что с котом этим противным связался: Вувусь ему дерзит, чинов не признает, всякую минуту норовит как бы нечаянно коготь в ногу воткнуть, невесту супротив настраивает, а уж как начнет болтать – не угомонить!

Наська тоже за кота просит:

- Иди, - говорит, - к матушке с поклоном, повинись, что котофея ее любимого в земле копаться заставил, а то благословения от нее не получим и приданого не видать.

- Я тут подумал, хороший у вас кот! –  заявил, наконец, Володий перед всем честным семейством. – Работящий он стал. Так что, не нужно его больше стращать.

Скоро обженились Володий с Настасьей, и за свадебным столом восседал на почетном месте, скромно потупив взор, Вувуська-кот. Стал он теперь жить-поживать лучше прежнего. За муки, которые принял в свое время, все его жалели да лелеяли, угощения то и дело подсовывали, а он даже отказывался иногда. Говорил:

- Мне нужно свою телесную пропорцию беречь. Я тепереча строен и худощав, первый в округе красавец стал.

А соседские коты и кошки его больше толстомясым не дразнили, а даже наоборот: уважительно стали звать «дядя Вувусий».