слова, словечки.

Дни плывут, как  рыбы . Трудодни, трудно-дни. Я ловлю их, целую в мокрые губы, Рыбо-дни мои, чудо-дни. А сети бывают прочны, но грубы, (не мои они, не мои). А бывают из серебряной нити тонкой, или из золотой - теплой, неломкой. Я ловлю неумело, неловко. А потом, содрогаясь, чищу, варю уху, запекаю в духовке. Это пища богов. Да и нищих пища. Чтоб поймать рыбо-день заветный, надо действовать неторопливо: зайти в воду бесшумно и незаметно, рассчитав все приливы, отливы. Сделать все точно и вовремя - вот задача. Ловим на мотыля, на мякиш и на удачу. Ловим рыбу, Тянем и подсекаем, Ловим и отпускаем. Улов же бывает разным, Попробуйте, взвесьте. Но стоим-то мы все на одном берегу И рыбачим все вместе.  

                                                   Вещи рассказывают истории. У меня всегда было много вещей, слишком много, я копила их, расставляла по полкам, раскладывала по шкатулкам и коробкам. В своем многоголосье они говорят что-то наперебой, суетливо, прерывисто, многословно, и каждая пытается перетянуть внимание на себя. Они переняли мои привычки. Так я растратилась на кучу вещей, и теперь трудно найти одну, которая бы рассказала обо мне что-то более или менее определенное. Ну, разве что ОН…   Его зовут Флакон-из-под-духов-Сальвадор-Дали. Но я всегда называла его просто Сальвадор, ведь мы были хорошо знакомы. Мама сказала, что это дорогие со всех сторон духи – стоили кучу денег и их подарил папа. Поэтому трогать их нельзя и тем более нельзя ими душиться. Нельзя пшикаться. Но я брала духи, пока никто не видел, и даже пшикалась иногда, по...

Читая письма рыб, я голоса их слышу и вспоминаю тихие шаги. У голубого озера мы встретились. Шептала рыба: - Помоги, Тону, Тяни меня за плавники. А после с неба падали огни и тоже превращались в рыб. Всё в мире точно так, как в этом сне: Нелепо и красиво, Печально и смешно.

Цирк – это большая круглая блестящая штука, сладко пахнущая и шумная. Всё в ней крутится, светится и движется, как в волшебной шкатулке. Все хотят попасть внутрь шкатулки, вот и торопятся, бегут за радостью: - Мне нужно больше радости! Еще больше! Это сверкает? Надо! А это поёт? Давай сюда! Хрустит? Три штуки! О, крокодил. Не кусается? Какой-то он у вас вялый… О, змея. А не укусит?... Мало! Нужно еще. Сладкая вата, гроздья ваты на прилавках: белая, розовая, голубая. - Возьми одну, они же на вкус одинаковые. - Не глуши души прекрасные порывы! Не наступай на горло песне. Три ваты разного цвета! А лучше – три раза по три. Волшебство, правда, действует только тут, внутри. Выйдешь на улицу после представления – темно, мокро, ватой больше не пахнет, пахнет сырым холодным вечером, крокодилы только бронзовые, а всё, что светилось и пело – ломается тут же в руках, рассыпается в прах. Карета с клоунами и поросятами, которая только что разъезжала по арене, превращается в такси с мра...

Есть у меня одна фобия, в которой стыдно признаться. Но ведь у всех что-нибудь такое имеется, поэтому –  чего стыдиться! Вот возьму и расскажу! Боюсь я в театры ходить: как увижу театр или даже просто афишу – так коленки дрожат, взгляд мутится, бледнеть начинаю и впадаю в уныние. Друзья-врачи как услышали о моих симптомах, сразу сказали: - Точно, фобия! Я их компетентному мнению доверяю. С другой стороны, есть у меня в друзьях люди из культурной сферы, в том числе из театров. Так уж получилось, не по моей вине. И вот с двух этих разных, но дружественных сторон, оказывается на меня обществом громадное давление. Одни говорят – не ходи в театр, здоровее будешь, другие говорят – ходи, духовно обогащайся. Трудно мне приходится меж двух огней. Вообще-то, я люблю всюду ходить. У меня уже больше пятидесяти значков из разных сообществ: астрономического, танцевального, вокального, ремесленного, экологического... Правда, долго я нигде не задерживаюсь: похожу, значок получу – и довольн...

Автобусы-киты плывут, трубя, По городу, по океану. Водитель, может, скажет вдруг: - Берем с собой тебя, И едем прямо к острову-буяну. И я поеду, поплыву, Куда еще мне плыть? Глазастые кругом снуют автомобили. Они, как рыбы, может раньше говорили, Но нынче перестали говорить. А кто же мы? Лишь рябь, Нас скоро захлестнет волной, Кто выплывет- герой, Иных забудут вскоре. Да, таково безжалостное море. Красива здесь ночная глубина, На удочках к нам сверху огоньки спускают, Притягивает бликами блесна, Мы попадаемся, клюёт,  Нас кто-то подсекает. Прошу, как я, будь рыбой - не тони, И на манящие не попадись огни. Гудят, плывут автобусы-киты, В них едем, но не вместе, я и ты. Чтоб в этом брюхе каждый день трястись, Нужна сноровка. Мы терпим и плывём, И даже в глубине души надеемся спастись, Ведь скоро будет остановка.

Быт – значит быть,  значит жить: мыть посуду, кашу варить. Масло, соль, сахар – как элементы творения. Они слаще, чем крем, лучше, чем это стихотворение. Вот я – человек простой, безыскусный, но как бог, повелеваю огнем, варю кашу, и она, может быть, даже получится вкусной. Каша сотворена – к столу, ну, а я, как положено, отдохну.

                  * * * Когда ты мал, а мир велик, То интересен каждый миг. И длинной кажется дорога, И ко всему вопросов много.                    Почему так быстро                    Пролетает лето?                    Почему нельзя                    Есть одни конфеты?                    Как из стрелок на часах                    Время появляется?                    Как из денег иногда                    Сдача получается?                          Легко искать отв...

            * * * Льется небо, как река. С парусами облака Отправляются куда-то. Навсегда, наверняка. В небе тоже ураганы, В небе бури и туманы. Не погибли бы матросы, Уцелели б капитаны. Ну, а кто утонет там - Попадет обратно к нам. В небе рифы, в небе глыбы И заоблачные рыбы. И русалки, и сирены Там поют из белой пены. Облака плывут и тают. Кто же с ними уплывает? Может, те, кто на земле Умирает.

Жил да был на свете кот, самый неприметный. Не из дорогих пород - скромный, безответный.  Кротко усики его на ветру дрожали. Безобидного кота дети обижали. Нет ни дома, ни родни -  неприятности одни. - Был бы я пригож и мил, всякий бы меня любил.  Я же грязный и худой -  кому понравится такой! Кот старался быть пригожим,  чтоб понравиться прохожим: Умывался каждый час, хвост держал трубой, Но кота, увы, никто всё не звал с собой. Но однажды человек, самый неприметный Не богатый, не большой - маленький и бедный.  Пригласил к себе кота, не на чай, а навсегда.  - Если нравится мой дом, то давайте жить вдвоем. - Я согласен. - Очень рад! А зовут вас? - Кот Кондрат. 

Не то чтобы я не любил театр, разве можно его не любить! Люди стараются, делают что-то, костюмы шьют, декорации, а уж столько слов, сколько актеры наизусть помнят, мне в жизни не выучить. Уважаю я театралов в общем, всегда уважал, и нередко, пользуясь случаем, заглядывал к ним на огонек. Но вот с одним из таких учреждений культуры случился у меня казус, и теперь я туда, пожалуй, ни ногой. Хотя до сих пор удивляюсь, почему именно так сложились обстоятельства? Но ничего не поделаешь, иногда обстоятельства как-то складываются сами собой, без моего участия, и мне остается только смотреть на происходящее со стороны в немом недоумении. Люди, служащие в театрах, крайне чувствительные личности – им лишнего слова не скажи. Я это быстро понял. Буквально сразу после того, как один мой знакомый артист, очень разносторонний человек, фельдшер по совместительству, пригласил меня на спектакль, где он исполнял одну из главных эпизодических ролей. Я пришел, купив цветок, отсмотрел постановку вним...

Моя сестра Маруся Павлова вновь радует своими иллюстрациями. Ура!!! Теперь "Сказ про то, как Володий с Настасьей обжениться хотели, а толстый кот Вувусий им препятствовал" обрел новую жизнь в картинках. Вот они, перед вами. Для счастия души и для увеселения сердца. А саму сказочку можно прочесть здесь.

Жили да были папка-большой, мамка-маленька, дочери Манька и Наська, да Вувуська. Первые четыре – человеческой наружности, а пятый наружности кошачьей: спина широкая, хвост толстый, лапы мясистые; другие кошачьи принадлежности также наличествовали. Телом Вувуська велик, характером – пакостник, шубу носит рыжую. Лежит Вувуська целыми неделями: то на одном боку, то на другом, то на диване, то на ковре, то на чьем-нибудь теплом организме. Разляжется, бывало, во все стороны: как хочешь, так и ходи: - Вувуська, милый, подберись чуток, а то запинаемся, - просит мамка-маленька. А Вувуська ей и отвечает: - Я тебе, мать, не Вувуська, а Вувусий Великий! – и еще пуще расчепыривается. - А ну подвинься! – прикрикнет папка-большой. А Вувуське не страшно, он и папке дерзит: - Я тута первым лег, а у тебя вон еще, гляди, уголок свободный имеется, в ём и валяйся. Батю-то еще боится сколько-то, а баб вовсе не уважает: и мамку-маленьку, и Маньку, и Наську за ноги хватает, за косы дергает, пл...