слова, словечки.

          1 история. Этот трамвай едет в Пхеньян.   Ей уже пятнадцать! Пусть только кто-то попробует сказать – «всего пятнадцать».  В последнее время она на всех смотрит с вызовом, в каждую минуту ожидая нападения – того, что кто-то посмеет усомниться в ее взрослости. Пусть попробуют – она им ответит. Но сейчас, в этом сумеречном холодном трамвае, почти никого нет, и смотреть дерзко и с вызовом не на кого: есть только окно и книга, а они угрозы не представляют. Зачем надевать маску, если все равно никого нет, кроме спящего кондуктора и пары пассажиров? Хотя, с другой стороны, а зачем ее снимать? Тепло, уютно в маске, никто не придерется к тому, что ты грустный, зевать можно, не прикрывая рта. В целом, очень удобно. Книга досталась ей в попутчики довольная унылая, как она про себя подумала, депрессивная – про Пхеньян. Это все из-за него! Из-за новенького одноклассника, который всего пара месяцев, как появился, но быстро, сходу всех поразил ...

  Сказка о ветре. Жил да был на свете Ветер. Сам прозрачный, неуловимый, легкомысленный. Ни за что не хотел Ветер становиться взрослым и степенным! Обратится к нему кто-нибудь по отчеству, уважительно: - Ветр Ветрович. А он сразу поправляет – не надо, мол. К чему эти церемонии! Целыми днями играл Ветер, не уставал. То пышную даму сзади подтолкнет и та бежит вперед, охая и придерживая платье. То проползет в скрипучие дверные проемы и поет вредным противным голоском. Узнает, что кто-то развесил на веревочке под окном колокольчики – сразу летит туда: гремит, звонит, звенит, играет, не может наиграться. То пылью в лицо бросается, то носится по полю вслед за мячом. Свистит, шуршит, дышит широко и вольно. Но становился Ветер смирным, когда задумывался вдруг, посреди забот и шалостей, о Небе. Больше всего на свете восхищался Ветер безграничным Небом. - Вот оно каково! Нет ему конца и края. Люди смотрят на Небо с замираем сердца: то с восторгом, то с трепетом. Смотрят и не дышат. А от меня...

Цирк – это большая круглая блестящая штука, сладко пахнущая и шумная. Всё в ней крутится, светится и движется, как в волшебной шкатулке. Все хотят попасть внутрь шкатулки, вот и торопятся, бегут за радостью: - Мне нужно больше радости! Еще больше! Это сверкает? Надо! А это поёт? Давай сюда! Хрустит? Три штуки! О, крокодил. Не кусается? Какой-то он у вас вялый… О, змея. А не укусит?... Мало! Нужно еще. Сладкая вата, гроздья ваты на прилавках: белая, розовая, голубая. - Возьми одну, они же на вкус одинаковые. - Не глуши души прекрасные порывы! Не наступай на горло песне. Три ваты разного цвета! А лучше – три раза по три. Волшебство, правда, действует только тут, внутри. Выйдешь на улицу после представления – темно, мокро, ватой больше не пахнет, пахнет сырым холодным вечером, крокодилы только бронзовые, а всё, что светилось и пело – ломается тут же в руках, рассыпается в прах. Карета с клоунами и поросятами, которая только что разъезжала по арене, превращается в такси с мра...