"БТК-ФЕСТ" 2019

 Начался шестой Бтк-Фест!

Первый спектакль фестиваля - "История одного чуда" от "Творческого объединения 9" из Москвы. О рождении Иисуса Христа рассказывают глиняные чашки, кувшины и горшочки. Пёрышко, летающее по планшету от лёгкого дуновения - это ангел, принесший благую весть, горящие свечи - как живые души, которые греют и освещают маленький мир.

Эффект того, что великая история творится здесь и сейчас, в крохотном пространстве, возникает, благодаря живым звукам - журчанию арфы, колокольчиков, гудению ветра в пустой бутылке, а также благодаря постоянному диалогу актёров со зрителями: дети придумывают имя ослику (на этот раз его зовут Иван), отдают ботинок, чтобы тот сыграл роль одного из волхвов, пишут свои имена на столе, принимая участие в переписи населения.

В рамках концепции фестиваля, актёры спектакля "История одного чуда" легко, по-детски наивно, играют в евангельский сюжет, который то движется по знакомой всем фабуле, то вдруг оборачивается забавой, в которой дозволены ирония и безграничный полет детской фантазии, способной оживить самые привычные и общеизвестные классические тексты.

Бумажная инсталляция театра "Between two hands" "Paperwork" (Нидерланды) - лабиринт внутри черной комнаты-коробки с множеством объектов внимания, которые надо удержать, чтобы не упустить подробности: в одном конце комнаты актриса держит в руках огромный крафтовый конверт, в то время как в другой стороне вторая актриса переворачивает страницы картонных папок, раскрывая объёмные картинки: серые кирпичные строения, чайник с чашкой, человечек, сидящий на стуле. А еще важно разглядеть, что одновременно с этим где-то позади на стене начинают двигаться вперед стрелки на бумажном, разумеется, циферблате.

Вот и понеслась, завертелась бумажная жизнь! Черно-бело-серый безликий стерильный механистический мир повторяющихся движений.
Нам озвучили два правила: первое - ничего не трогать. Мы ходим от стола к столу, как в музее, разглядывая бумажные экспонаты: телефон, печатную машинку, карандаши, уходящие под потолок лесенки, по которым карабкаются человечки; кто сорвался и упал - оказался в мусорной корзине. Многомерность выбранной авторами фактуры создаёт слои смыслов: бюрократическая круговерть, загоняющая жизнь в тупик, и хрупкость, ломкость человеческого существа.

Ничто не выражают лица двух актрис. Как винтики, как автоматы, они переворачивают страницы, печатают на машинке, тщательно укладывают бумажки, или прячутся за плоские белые фигуры, которые настойчиво и упрямо идут прямо на тебя: пустые лица без глаз не видят, кто стоит у них на пути.

Бумажное время совершило оборот и все начинается заново. Не новый день, а лишь очередной, и снова - море бумаг. Если не мы - их, то они сомнут нас, и жизнь, вместо того, чтобы быть ярко иллюстрированной толстой книгой, превратится в канцелярскую папку. Это то, что ужасало Кафку до безумия. У нас все-таки был выход - и это второе озвученное условие: мы имели право покинуть комнату в любой момент.

ПТИЦЫ ВОЛЬНЫЕ.

Режиссерская мастерская Руслана Кудашова. Чехов, Чайки.
Великие, знаменитые строки, растащенные на цитаты - так ведь говорят? Но не обязательно брать аксиомы за основу, лучше прислушаться к голосу текста - к тому, как он звучит сейчас. Эхом разносятся по сцене голоса:

- Если тебе понадобится моя жизнь, приди и возьми ее...

- Поменяй мне повязку, мама...

- ...родства не помнящая и неизвестно для чего живущая на свете...

Реплики повторяются снова и снова, так что их смысл улетучивается, стирается, но, может, для того, чтобы дать дорогу новым смыслам? Нужно довести их до последней стадии абсурда, умертвить, чтобы родить заново.

Ничего святого у молодых! Как всегда, впрочем. Ни себя, ни классиков, ни театр не воспринимают всерьез. Все им куколки-игрушки. Или нет? Или все не так, а наоборот - это вполне серьёзный поиск своего языка, своих путей в лабиринтах старых и новых театральных приёмов. Даже с рутинерами, которые во все времена были и будут, надо найти общий язык и точки соприкосновения. И они ищут их. И хочется тоже искать новый язык для описания этих поисков.

Простые образы и натуральные фактуры - как примета стиля Кудашова и его учеников - это есть: тени, луч света, дым, колосья пшеницы, ветки, плоские куклы в кукольном домике, которые вырастают в огромных на экране-занавесе под прицелом камеры. Чайки тут во множестве вариаций: фанерная (вот это правильный классический театр), бумажная, чучело, сгорающее на наших глазах.

На сцене создаётся мир мимолетный и ускользающий. Все ненадежно - лучи света, тени, куклы, чайки и прочие персонажи из мира животных и людей. Море образов, море интерпретаций. Молодые режиссёры - авторы этого мира, легко переходят от страшного к смешному, стирая запреты и границы, но делая это со вкусом и глубоким подходом к разбору текста.

Все уже было играно-переиграно миллионы раз. А им, молодым, скоро отправляться в свободное плаванье. Так брать или не брать классиков на пароход современности? Вот они и думают. И, кажется, решают: надо брать! Ну так, только слегка опустить их в воду разок-другой, чтоб взбодрились и освежились. Но вообще, берут, за борт не выбрасывают.

Маленькая девочка Фрида.

Великая художница, страстная революционерка, необыкновенная женщина - к такой Фриде Кало мы привыкли. В спектакле Нади Мошкиной, художника Маши Кузнецовой, в исполнении Наташи Сизовой - она стала беззащитной девочкой, наивной, но все такой же стойкой и отважной.
Носки-кактусы растут у нее на столе, а любимая кисть, как травинка, торчит в уголке рта. Она упрямо пишет Viva, сражается с собственной деревянной ногой, надевая на нее разноцветные носочки. Красный цветок в волосах, золотые блёстки, платьица, куколки - раскрашенный скелетик. Она легко играет со смертью, настойчиво с детства преследующей её, грызёт попкорн, наблюдая на экране за чуждой ей жизнью взрослых, рассуждает о неравенстве бедных и богатых.

Грустная сказка о бедной, маленькой, брошенной девочке, которая не плачет, что бы с ней не стряслось. Которая все-таки побеждает смерть, разбив ее большую черепушку палкой. Фрида всегда остается Фридой: она живет, отчаянно танцуя и смеясь, назло слишком серьёзной и суровой судьбе.

О "Тысячелистнике" Compagnie Areski, Франция.

Еще один бумажный театр на БТК-Фесте представил Лукаш Арески. Но это не кафкианское пугающее пространство, а нечто противоположное - чудесный хрупкий и тонкий фантазийный мир. Здесь бумага не та, о которую можно неприятно порезать палец, не та, что полна канцелярщины, а лишь прекрасные чистые листы, на которых пишут стихи и сказки.

В этом спектакле-инсталляции-бродилке участники (не просто зрители), погружаясь в игру света и теней, сами оживляют темноту, подсвечивая ее фонариками. И вот возникают, как острова, бумажные композиции, повествующие о рождении человека, разных этапах его жизни, о старости, смерти и новом рождении.

Осыпаются листья с деревьев, прогуливаются пары по парку, играют дети, бегают кошки и собаки - привычное течение жизни. Все эти черно-белые картинки замирают и словно парят в воздухе - время остановилось. Движутся они, лишь благодаря нашим фонарикам. Такова жизнь - мгновение, вырванное из мрака: возникнет - и тут же пропадает.

Но вот звенит колокольчик, и Лукаш приглашает нас посмотреть несколько бумажных историй. В первой одинокий человечек в шляпе очень хочет завести подружку и, в конце концов, вырезает ее себе из бумаги; в другой - тот же человечек спасается от разьяренного медведя. Придуманные и исполненные актёром картинки-мультфильмы в стиле стоп-моушн полны легкости и изобретательности: он просто перелистывает снова и снова страницы разложенных на столе тонких планшетов, напоминающих блокноты - и герои начинают жить.

Множество посланий можно считать с этих бумажных историй, и одно из них: жизнь-сказка, конечно, быстротечна и даже иллюзорна, но все-таки красива.

БЫТЬ КУКОЛЬНИКОМ.

О спектакле "Быть Дон Кихотом" Teatro Matita (Словения).

Такая история творится на сцене. Двое - маленький с закрученными усами - вылитый Санчо, и высокий, худой в золотых лосинах - явно Дон Кихот, творят, что хотят. Сначала Санчо предлагает зрителям кофе, подробно рассказывая про разные сорта, потом на вопрос Шефа о зрителях, описывает их, выясняя, кто пришел, есть ли в зале Маша, Дарья, Лиза и другие. И вот Шеф (тот, что в лосинах) встаёт с места, церемонно оглядывает зрителей, подходит близко, осторожно осматривает ботинок, телефон - их вещи. Нужно ведь разобраться, с кем приходится иметь дело.

Но это присказка, сказка же про самого великого персонажа мировой литературы, про бессмертного Дона ещё впереди. А пока... Санчо включает касету, играет шарманочка и из-за картонной настольной ширмы появляются двое - куклы на пальцах: обезьянка и предсказательница, которой можно задать любой вопрос. Зрители задают - о смысле жизни, о смерти, об искусстве... Куколка бодро отвечает нечленораздельными звуками, и только вопрос долго ли будет править Путин, сбивает ее, бедную, с ног и лишает чувств. Оно и понятно.

Но это ещё не главная история! А будет ли главная? Это же кукольники, стоит ли ожидать от них чего-то серьёзного, высокохудожественного? Вряд ли. Санчо - в трениках, Дон растрепанный, нелепый, долговязый. Два шута, дурачатся и больше ничего. Однако смотрим дальше, пытаясь от хохота не свалиться со стульев и стирая слезы со щек.

А далее следует сказочка под названием Hungryman, про младенца - детскую бутылочку с соской, который все никак не насытится: крошку-картошку он не желает, от блинов отказывается, а все потому, что съесть он хочет... ТЕБЯ!

Итак. Должна же, наконец, начаться история о Дон Кихоте. Ладно, я прошла бесплатно, зрители-то купили билеты, на классику хотели, наверно, посмотреть. Ну все! Вот и Дон - маленькая марионетка, нераскрашенная, голая куколка. Требует от Санчо принести ему книги, ужин, Дульсинею... Что может среди хлама, лежащего на столе, исполнить роль прекрасной Дульси? Конечно, черепушка! Она же будет и Росинантом - верным конём Дона. Все логично. Вернее, все нелепость и фарс.

Актёры, начав потасовку, просто отдают куклу Кихота зрительнице из первого ряда и как будто забывают о ней. Санчо бьёт Дона по лицу и уходит, хлопнув дверью. Актер-Дон, Шеф, произносит тираду о нерадивом и никчемном друге:

- Я сделал все! Все придумал. Ты ничто без меня, просто студент. Не зря твой отец тебя стыдится...

Так Шеф остаётся на сцене один и рассказывает нам о том, что это его на самом деле бросил отец, тоже кукольник, и все, что оставил он сыну - бумажного зайчика. Зайчик вертолетиком летит из его рук на пол, как снежинка. Актёр говорит, что шоу окончено.

- Чем я занимаюсь! Посмотрите. Вот это моя жизнь: хлам, глупые вещицы, дурацкие куклы. Зачем все это?

Далее следует последняя глава - трагическая...

- У меня есть для вас еще кое-что, одна особенная новая кукла, - продолжает Шеф свою речь.

Он вынимает из чёрной коробочки пистолет и играет с ним - изображает лошадку, которая скачет мордой-дулом в одну сторону, потом - в другую, потом она скачет к голове Шефа... Выстрел в темноте.

Но нет! Все не может так закончиться. Санчо должен спасти своего бедного глупого хозяина. И он спасает его! Это легко сделать: надо только отмотать время назад на маленькой машине времени - на том самом касетном магнитофоне, лежащем на столе.

Театр властен над временем и пространством, и вот вместо пистолета в руках у Шефа - банан-пищалка, и он не падает на пол от выстрела, а лишь подпрыгивает от неожиданности, а Санчо бросается и обнимает своего друга, повиснув на нем, как ребенок. И тут мы тоже вытираем щеки, но уже не смеёмся. Шеф нехотно передаёт марионетку своему ученику, смирившись с тем, что тот будет следующим Дон Кихотом.

Спектакль-фарс внезапно оборачивается важной рефлексией о профессии кукольника, об актерском одиночестве, об учителе и ученике, да и классическая история о Доне и его оруженосце все-таки случается: вот они едут, поют, и их голоса удаляются от нас, а силуэты постепенно растворяются в темноте.

Такая странная, чудаковатая сказка получилась.

Матиа Сольце (Matija Solce) - тонкий, подвижный, как травинка, с невероятной мимикой, с длинными пальцами музыканта и кукловода, хрипловатым глубоким голосом. Он совсем не прячется за спину Дон Кихота, а сам предстаёт истинным рыцарем-кукольником, хотя, вероятно, он посмеялся бы над таким слишком высокопарным определением - настолько он легок и ироничен. Быть или не быть кукольником? - спрашивает Матиа самого себя. И что значит - быть им? Это значит, стать и Дон Кихотом - безумным героем, и Санчо Панса - преданным слугой своих кукол.