слова, словечки.

                                                   Вещи рассказывают истории. У меня всегда было много вещей, слишком много, я копила их, расставляла по полкам, раскладывала по шкатулкам и коробкам. В своем многоголосье они говорят что-то наперебой, суетливо, прерывисто, многословно, и каждая пытается перетянуть внимание на себя. Они переняли мои привычки. Так я растратилась на кучу вещей, и теперь трудно найти одну, которая бы рассказала обо мне что-то более или менее определенное. Ну, разве что ОН…   Его зовут Флакон-из-под-духов-Сальвадор-Дали. Но я всегда называла его просто Сальвадор, ведь мы были хорошо знакомы. Мама сказала, что это дорогие со всех сторон духи – стоили кучу денег и их подарил папа. Поэтому трогать их нельзя и тем более нельзя ими душиться. Нельзя пшикаться. Но я брала духи, пока никто не видел, и даже пшикалась иногда, по...

Читая письма рыб, я голоса их слышу и вспоминаю тихие шаги. У голубого озера мы встретились. Шептала рыба: - Помоги, Тону, Тяни меня за плавники. А после с неба падали огни и тоже превращались в рыб. Всё в мире точно так, как в этом сне: Нелепо и красиво, Печально и смешно.

* * * Вот такая теперь  весна ! Бывает. Случается. Я смотрю на весну в окно, А она там без маски дышит И свободно перемещается. Отдыхает Земля, выдыхает. Ей тоже нужно перебрать вещи, Найти интересное и забытое. Вспомнить детство. Оглянуться вокруг. Пересмотреть планы на жизнь. Обновиться, дать новые обеты. Это генеральная уборка ума, Генеральная уборка планеты. А что если так и будет теперь вечно? Нельзя обняться при встрече, Расставаясь, лицо закрыть руками. Так и возникнет и останется эта пропасть между нами. А может, она была всегда. С теми, кого хочу увидеть, встречаюсь в снах. Там мы проводим время весело и странно. Летаем, спасаем мир, превращаемся, Ходим на головах. Настоящее - сон, будущее туманно. Те, кто рядом - они на месте. Те, кто не хочет быть рядом - они на месте. Те, кто далеко - и они на месте. Все на своем насесте. Где свили гнездо, Там и сидим, ждем, И желаем себе ни пера, ни пуха. И чтобы всем нам хватило воздуха и силы духа. Такое вот время Всеобщего отдалени...

Цирк – это большая круглая блестящая штука, сладко пахнущая и шумная. Всё в ней крутится, светится и движется, как в волшебной шкатулке. Все хотят попасть внутрь шкатулки, вот и торопятся, бегут за радостью: - Мне нужно больше радости! Еще больше! Это сверкает? Надо! А это поёт? Давай сюда! Хрустит? Три штуки! О, крокодил. Не кусается? Какой-то он у вас вялый… О, змея. А не укусит?... Мало! Нужно еще. Сладкая вата, гроздья ваты на прилавках: белая, розовая, голубая. - Возьми одну, они же на вкус одинаковые. - Не глуши души прекрасные порывы! Не наступай на горло песне. Три ваты разного цвета! А лучше – три раза по три. Волшебство, правда, действует только тут, внутри. Выйдешь на улицу после представления – темно, мокро, ватой больше не пахнет, пахнет сырым холодным вечером, крокодилы только бронзовые, а всё, что светилось и пело – ломается тут же в руках, рассыпается в прах. Карета с клоунами и поросятами, которая только что разъезжала по арене, превращается в такси с мра...

А вот на арене  вашему вниманию - Национальное достояние: Смотрите тщательней, Выступает чревовещатель! Зовут его вентролог. Глянь, как ловок! Говорит животом, Не шевеля ртом. Это как? Да вот так! Чародей и маг. Издаёт внутренние голоса. Словом, чудеса! После многих лет трудов и стараний Он достиг высот чревовещаний. Не токмо хлеб насущный чревом переваривает, Он еще им разговаривает. Ах, кабы таким талантом заразиться! Но это ж сколько лет возиться. Одно дело - кубиками пресс, Тоже, конечно, имеет в народе вес, Но когда говорит живот, Так, будто кто-нибудь в нем живет  - Это ж мужескому полу не присуще, Чтоб живот был жизненесущий. А тут вот он по-всякому вещает, То за кукол, то за собачку. И как он это осуществляет - Задачка. О, человек, животом говорящий! Ты волшебный, но ты настоящий.

Есть у меня одна фобия, в которой стыдно признаться. Но ведь у всех что-нибудь такое имеется, поэтому –  чего стыдиться! Вот возьму и расскажу! Боюсь я в театры ходить: как увижу театр или даже просто афишу – так коленки дрожат, взгляд мутится, бледнеть начинаю и впадаю в уныние. Друзья-врачи как услышали о моих симптомах, сразу сказали: - Точно, фобия! Я их компетентному мнению доверяю. С другой стороны, есть у меня в друзьях люди из культурной сферы, в том числе из театров. Так уж получилось, не по моей вине. И вот с двух этих разных, но дружественных сторон, оказывается на меня обществом громадное давление. Одни говорят – не ходи в театр, здоровее будешь, другие говорят – ходи, духовно обогащайся. Трудно мне приходится меж двух огней. Вообще-то, я люблю всюду ходить. У меня уже больше пятидесяти значков из разных сообществ: астрономического, танцевального, вокального, ремесленного, экологического... Правда, долго я нигде не задерживаюсь: похожу, значок получу – и довольн...

Говорили, что она близко, И вот, она уже здесь. И город белый и сонный весь, И небо низко. А далее - все по зимнему списку: Сугробы, снеговики, снежинки, С трудом протоптанные тропинки. Зима - время горячее. Лицо в варежку спрячу, А со всех сторон поднимается тёплый пар, Зима - это белый пожар. Упасть бы в сугроб, В спячку впасть бы, Как в зимнюю пасть. И до весны проспать. Пройдет зима - и многое прояснится, Кто знает, что там в спячке нам всем приснится. Все мы становимся ближе к тотемному зверю - Медведю бурому: Ходим в сто шуб одетые, Неуклюжие, сонные, хмурые. Я опять начинаю думать,  что мы встретимся, поговорим, Не оставаться же нам зимою одним. Но, наверное, это все одержимость, невроз. Просто холодно стало, вот и думаю, Что и ты, может, тоже замёрз, Среди вьюг и прочих зимних занятий. Все сейчас в ожидании тёплых объятий. Мудрые деревья не боятся ни скуки, Ни обморожения, Только кажется, будто они стоят без движения, Они потихоньку сбрасыв...